"За муку Правды и Любви спасибо"

Научили горькие уроки -
есть в своем отечестве пророки.
Смелость их берет все города, -
правда, запоздало иногда.
Как же я в России разуверюсь,
если в ней поруганная ересь
классикой становится всегда?
Евгений Евтушенко

Снова в Елабуге

Стать классиком при жизни - такой чести удостаиваются редкие поэты. Евгений Евтушенко - один из них. И дело не в том, что он, слава Богу, дожил до семидесяти двух. И даже не в поэтическом даровании. А в том огромном заряде искренности, совестливости и жизненной правды, которые несут его стихи и на которые не может не отозваться слышащее сердце.
Узнать, что Евгений Евтушенко приедет в Елабугу, было неожиданным вдвойне, ведь уже более 10 лет он вместе с семьей живет в Америке. Впервые он побывал в нашем городе в 1967 году, специально приехав туда, где обрела вечный покой мятежная душа Марины Цветаевой. Тогда еще не было массивной плиты и железных цепей, приблизительно обозначивших место ее погребения. А был небольшой, установленный Анастасией Цветаевой крест с надписью, что в этой стороне кладбища похоронена Марина Цветаева. Свое пребывание в доме, где она провела последние дни жизни, Евгений Евтушенко описал потом в стихотворении "Елабужский гвоздь":

Помнишь, гераневая Елабуга,
ту городскую,
что вечность назад
долго курила,
курила, как плакала,
твой разъедающий самосад?

Бога просила молитвенно,
ранено,
чтобы ей дали белье постирать.
Вы мне позвольте,
Марина Ивановна,
там, где вы жили,
чуть-чуть постоять.

Бабка открыла
калитку зыбучую:
"Пытка под старость -
незнамо за что.
Ходют и ходют -
ну прямо замучили.
Дом бы продать,
да не купит никто.

Помню -
была она строгая, крупная.
Не подходила ей стирка белья.
Не получалось
у ней с самокрутками.
Я их крутила. Веревку - не я".

Сирые сени. Слепые. Те самые,
где оказалась пенька хороша,
где напослед леденящею Камою
губы смочить
привелось из ковша.

Ну а старуха,
что выжила впроголодь,
мне говорит,
словно важный я гость:
"Как мне с гвоздем-то?
Все смотрют и трогают.
Может, возьмете себе
этот гвоздь?"


Гвоздь, а не крюк.
Он граненый, увесистый -
для хомутов,
для рыбацких снастей.
Слишком здесь низко,
чтоб взять и повеситься.
Вот удавиться - оно попростей.

Бабушка, я вас прошу,
как о милости, -
только не спрашивайте опять:
"А отчего она самоубилась-то?
Вы ведь ученый.
Вам легче понять".

Бабушка, страшно мне в сенцах
и комнате.
Мне бы поплакать
на вашем плече.
Есть лишь убийства на свете,
запомните.
Самоубийств
не бывает вообще.

И вот через много разъединяюще-объединяющих лет Евгений Евтушенко снова в Елабуге. Ненадолго, проездом, посетить цветаевские места. Его поезд прибыл из Москвы в Казань в 10.20 утра. В Елабуге поэта ждали к часу, но он приехал после трех. Вышел из машины - высокий, в струящейся до земли норковой шубе нараспашку. В брюках в яркую клетку, в пестром джемпере-самовязке. С длинным красным шарфом на шее. Утомленный долгой дорогой. С изборожденным морщинами лицом и спокойно-пристальным взглядом светлых серых глаз.
В том самом доме, ставшем совсем недавно Домом памяти Марины Цветаевой, Евгений Евтушенко не просто слушал то, что ему рассказывали. Он сам припоминал подробности давнего приезда, интересовался, что сохранилось в доме с тех далеких пор. Так же, как и в 1967 году, суеверно не принял в дар гвоздь (как две капли воды похожий на тот, цветаевский). Пристально взглянув на фотографию приезжавшей в Елабугу внучатой племянницы Марины Цветаевой, обронил: "Волевая женщина".
Оставил запись в книге отзывов: "Спасибо за то, что справедливость по отношению к памяти, может быть, величайшего поэта-женщины Марины Ивановны Цветаевой все-таки восстановлена. Она писала, что справедливость - это тот поезд, который всегда запаздывает, но рано или поздно он все-таки приходит".
Возле памятника, где вот уже 3 года 31 августа проходит поэтический час, Евгения Александровича попросили прочесть его стихи о Цветаевой. С непокрытой головой, на фоне припорошенного снегом бюста, преобразившегося в сумерках в какую-то парящую мистическую птицу, он читал свою "цветаевиаду":

В невзрачной
барачной России тесно:
и в избах и даже в Кремле
коммуналка.
Все слиплись друг с другом -
на это и крови не жалко.
И мрачная,
будто на гуще народа гадалка,
Цветаева Берии
пишет письмо…

Евгений Евтушенко спешил, его ждали в Набережных Челнах, но мне все же удалось задать ему несколько вопросов.

- Хотелось бы узнать о вашем отношении к Марине Цветаевой и о том, как вы оцениваете ее роль в русской поэзии.

- Я думаю, что это, может быть, лучший поэт. Я сейчас заканчиваю антологию русской поэзии за десять веков. И когда подсчитал, у кого больше по названиям стихов после Пушкина (он, конечно, впереди всех), то у меня получилось - Марина Ивановна и Анна Андреевна. Это поразило меня самого.
Я не хочу их противопоставлять, они обе замечательные женщины-поэты. Но мне кажется, Ахматова была больше хранительница традиций русской поэзии. А Цветаева была и хранительницей и в то же время поэтом-новатором. Она объединила классические традиции с русским фольклором. Она реформировала русский стих и, особенно, поэтический синтаксис. Потому что такого "задыхающегося" стиха и от этого происходящего синтаксиса не было ни у кого. Так что в этом смысле она - уникальна. Что интересно, ее стихи сейчас - самые издаваемые стихи в России.
Итог настоящему поэту никогда не будет подведен. Потому что нельзя найти формулу настоящего поэта. Формулы гениальности не существует. И поэт Владимир Соколов сказал когда-то очень точную вещь: "Нет школ никаких - только совесть". Не может быть подражателей Цветаевой или Ахматовой. Большой поэт - это всегда очень крупная, самостоятельная и уникальная личность. А все имитаторы, как говорил Баратынский, похожи - "подобны нищей развращенной с чужим ребенком на руках".

- Вы часто приезжаете в Россию?

- Каждый год. (Смеется и в притворном возмущении): Какой я поэт, американский, что ли, или русский? А? Что вы меня спрашиваете?

К сожалению, больше ничего спросить у Евгения Александровича не удалось. А хотелось бы. И тут на выручку пришел один из его последних сборников "Между городом Да и городом Нет", выпущенных в Москве в "Золотой серии поэзии". Он составлен довольно необычно: с обратной перспективой. В начале идут более поздние произведения, а в конце приведены несколько детских стишков, которые он написал шестилетним ребенком.
Именно в этом сборнике я нашла ответы на некоторые свои вопросы, и это необычное, не взятое интервью хотела бы предложить вниманию наших читателей.

Не взятое интервью

- Евгений Александрович, многие далекие от поэзии люди знают ваши стихи в основном по таким песням, как "Со мною вот что происходит", "Хотят ли русские войны", "Любимая, спи", "Ольховая сережка", "Зашумит ли клеверное поле", "Дай Бог!". Но то, что вы относитесь к шестидесятникам, известно, очевидно, всем. А как вы сами характеризуете это явление в русской поэзии?
- Кто были мы,
шестидесятники?
На гребне вала пенного
в двадцатом веке
как десантники
из двадцать первого.

И мы
без лестниц,
и без робости
на штурм отчаянно полезли,
вернув
отобранный при обыске
хрустальный башмачок
поэзии.

Давали звонкие пощечины,
чтобы не дрыхнул,
современнику,
мы прорубили,
зарешеченное
окно
в Европу
и в Америку.

Мы для кого-то были
"модными",
кого-то славой мы обидели,
но вас
мы сделали свободными
сегодняшние оскорбители…
- Ваши стихи порой поражают предельной открытостью, я бы даже сказала, обнаженностью. Вы как будто специально открываете те места, по которым недоброжелатели (а их у вас хватало всегда) могут нанести удар.
- Для того чтобы иметь право беспощадно правдиво писать о других, поэт должен беспощадно правдиво писать и о себе. Раздвоение личности поэта - на реальную и поэтическую - неминуемо ведет к творческому самоубийству.
- Вы не "тусовочный" поэт, отчего даже прослыли гордецом. Чем это объяснить?

- Мы,
одиночества стесняясь,
от тоски
бросаемся
в какие-то компании,
и дружб никчемных
обязательства
кабальные
преследуют до гробовой доски.

Компании нелепо образуются -
в одних все пьют да пьют,
не образумятся.
В других все заняты
лишь тряпками
и девками,
а в третьих -
вроде спорами идейными,
но приглядишься -
те же в них черты…
Разнообразны формы суеты!..

- В наше время эмиграция не кажется уже чем-то из ряда вон выходящим. Тем более если это касается людей подобных вам, для которых понятия "творчество" и "свобода" неразделимы. И все-таки хотелось бы знать, что побудило вас переехать в Америку?

- Сам себе чужой я на чужбине,
всосанный
в совсем чужую ночь,
будто бы на Родине убили,
ну а тело выкинули прочь…

Неужели я не тот, что прежде,
полуэмигрировавший от
чувства отвращения к надежде,
выкинувшей
столь бесплодный плод?

Стал глаза я прятать,
как побитый,
чтоб их не склевало воронье.
Армия, разбитая победой, -
это поколение мое.

Пятая волна - начало моря,
но куда ты гонишь нас, куда,
полуэмиграция, от горя,
разочарованья и стыда?..

Родины на Родине все меньше.
Видеть ее хочут в кабаке
чем-то вроде
православной гейши,
но зажатой в царском кулаке…
***
Новая Россия сжала с хрустом
и людей, и деньги в пятерне.
Первый раз в ней нет
поэтам русским
места ни на воле, ни в тюрьме…
***
Все надеялся я,
что нахапаются,
наиграются.
А они зарвались.
Никакой им не нужен поэт.
Происходит
выдавливание
в эмиграцию.
Но поэзия - воздух души.
Эмиграции воздуха нет…

- Последний ваш сборник, с которым мне довелось познакомиться, называется "Между городом Да и городом Нет". Вот это самое "между" мне видится каким-то ключевым словом, поскольку ваши стихи исходят попеременно то от поэта-трибуна, то от поэта-лирика. Вы то страждете о судьбе русского народа, страны, то проникновенно говорите о любви.
- Бездетный народ
незаметно окажется
при смерти,
и страшно смотреть,
как над кладбищем
бывших идей
в качелях детсадовских
ветер качает лишь призраки
еще до рождения вымерших русских
детей…
***
Какие стройки,
спутники в стране!
Но потеряли мы
в пути неровном
и двадцать миллионов
на войне,
и миллионы -
на войне с народом.
Забыть об этом,
память отрубив?
Но где топор,
что память враз отрубит?
Никто, как русские,
так не спасал других,
Никто, как русские,
так сам себя не губит…
***
Мы сжигали иконы свои.
Мы не верили
собственным книгам.
Мы умели сражаться
лишь с пришлой
бедой.
Неужели не выжили мы
лишь под собственным игом,
сами став для себя
хуже, чем чужеземной ордой?..
***
Любить.
Быть вечным во мгновении.
Все те, кто любят, -
это гении.
Нет
лет
для всех Ромео и Джульетт…
***
Я люблю тебя
больше Шекспира,
больше всей на земле красоты, -
даже больше
всей музыки мира,
ибо книга и музыка - ты…
***
Понял я,
что в детстве снег пушистей,
зеленее в юности холмы,
понял я,
что в жизни столько жизней,
сколько раз
любили в жизни мы…

- Уважаемый Евгений Александрович! В нашем городе живет ваш тезка, поэт Евгений Александрович Поспелов. У него есть замечательное стихотворение "О, русский стих!", несколько строк из которого позвольте посвятить вам как дань глубочайшего уважения за все, что вы сделали для русского народа и русской поэзии:

…И в страшный час
неизреченной смуты,
Когда вина не обрела лица,
О русский стих,
Ты никогда не путал
Пророка лик и маску подлеца.
Ты был живой душой
живой России
И не искал забвенья от забот.
За муку Правды и Любви
Спасибо.
Спасибо за исповедальный гнет.

Л. Пахомова

№381(1) 4 января 2006

Комментарии


  • Поиск

  • Реклама