Певец печальных деревень

До того, как познакомиться на проходившем в Елабуге первом пленэре живописцев, о челнинском художнике Владимире Мышове я слышала не раз. Что именно? А то, что его часто приглашают с работами в Голландию. Согласитесь, что для художника из провинции это более чем необычно. Не менее необычным оказался и его творческий путь. Путь одинокого художника, не изменившего своему внутреннему призванию. Наше интервью записывалось в четыре приема. Предельная искренность и какая-то душевная чистота этого почти 60-летнего человека побуждали его прямо, без прикрас говорить о своей жизни, ее крутых поворотах, взлетах и падениях.

Вот что было выбрано для газетного интервью.

— Володя, расскажите, как вы в первый раз взяли в руки краски.

— Мне было мало лет. Я сделал ящик, стал собирать какие-то баночки, переложил их ватой, чтобы не разбились, и пошел к женщинам-малярам. Говорю: тетеньки, дайте мне краску. Они налили мне какой-то красноватой половой, чуть беленькой, чуть желтенькой… Я сам сделал кисточку: свернул из консервной банки трубочку, засунул в нее волоски. И начал делать копию с картины Левитана «Март».

— Потрясающе!

— Потом я понес эту картиночку одному художнику, показал и попросил показать, как и что. Он в это время делал в натуральную величину копию с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Посадил меня, мальчишку, начал говорить. Я спрашиваю, а почему на лице вот здесь зеленое. Он подвел меня к какому-то зеркалу и сказал: «Посмотри на цвета внимательно». Вот с этого все началось.

— Вы где-то учились?

— Нет, не пришлось. И, честно говоря, это осталось обидой на всю жизнь. До армии пытался поступить в Казанское художественное училище — провалился из-за акварели. На следующий год в Чебоксарах — из-за композиции. После армии вернулся домой в деревню. Звонит мне мой дядя Саша: «Володя, пока самогонку не научился пить, приезжай к нам в Москву». Он там на литейке работал. И меня устроил на завод формовщиком. Выходишь со смены, одни зубы белые, остальное все нужно песком отмывать. И так каждый день. Кожа натурально дубеет. Я там четыре года отработал. Много писал: людей, лошадей, базары, вокзалы… И надумал попробовать поступить в Московское художественное училище. Захожу, разложил на полу свои работы и слышу шепот: «Берем, берем. И откуда только находятся такие?» Какой-то старикашка скрипучим голосом: «Да он же лимитчик». Стало тихо. Спрашивают меня: «Молодой человек, вы где работаете?» «На литейном». «А как же вы собираетесь учиться, жить?» У меня в горле комок слез. Я все собрал и вышел.

Потом появилась семья. Нужно было зарабатывать квартиру, и мы приехали в Челны. Устроился на литейный завод огнеупорщиком.

Была у нас в Челнах художественная студия, которую мы очень долго выбивали и, наконец, Николай Иванович Бех нам ее дал. В ней занимались те люди, которые работали на заводах, стройках. Эта студия просуществовала 17 лет. Я был последний, кто оттуда ушел. В качестве самодеятельного художника участвовал во многих всесоюзных, республиканских и прочих коллективных выставках.

— А что-нибудь особенное запало в душу из тех лет?

— Незабываемой осталась поездка летом 1993 года в Переславль-Залесский. Город меня просто поразил. Я жил там у знакомых, спал по два часа в сутки, а остальное время писал. Причем почти беспрерывно лил дождь, работать приходилось под какими-то навесами. За неделю я выполнил маслом где-то 120 этюдов. Именно после этой поездки я распрощался, наконец, с литейным заводом. А через несколько лет впервые поехал в Голландию.

— В стране, можно сказать, была полная разруха, а вы отправляетесь за границу? Кто же вас пригласил?

— Ее зовут Мэри Кустал. Она учительница музыки, окончила консерваторию, знает шесть языков. Как-то она прочла на своем родном голландском Ивана Сергеевича Тургенева. И решила выучить русский язык. И она его одолела. Потом купила маленькую машину и поехала по России. Сейчас-то у нас более или менее, особенно в городах, а тогда у нее просто волосы дыбом встали. Она увидела, как люди боятся ее — «капиталистку», словно она едет не на машине, а на танке. Позже она рассказывала мне: «Я ужаснулась, мне показалось, что это страна каких-то бандитов, нищих, оборванцев». И на каждом шагу (чувствуют — едет иностранец) человеку чуть голову не отрывают, чтобы вытащить у него какие-то деньги.

Потом она попала в Казань, познакомилась с художником, купила у него работу. Это был первый человек, поехавший в Голландию. Затем там появились его друзья. Через какое-то время Мэри купила старинный дом 15 века, устроила там маленькую галерею, где выставляла картины русских художников. И голландцы становились в очередь, чтобы посмотреть на российское искусство.

Как-то она приехала в Набережные Челны, побывала во всех мастерских и пришла в мою. Мы перевернули все вверх дном. Она долго смотрела и выбирала работы. Но они же у меня — одна чернота, сараи какие-то, ничего в принципе радостного. А она в конце беседы сказала: «Я вам предлагаю сделать выставку у нас в Голландии».

Я опешил и говорю: «Я же нищий, нищий, не на что мне в вашу Голландию ехать». Тогда она оставила 150 марок, кажется. Мы всей семьей вертели эту бумажку. Так я впервые туда поехал. И путешествую таким образом уже девять лет. Пишу тут. Хожу, смотрю. Плачу ли, радуюсь ли, — потом все это сжимаю в маленькие картонки или холсты и везу туда. Там люди смотрят и спрашивают: «А почему Россия так живет?»

— А что вы обычно рисуете?

— Маленькие сарайчики, ветхие избушки, грязные наши дороги, печальные наши деревни. Почитайте немного Лермонтова. Он просто говорит: «Люблю и ненавижу». И это сказал гениальный русский писатель.

— Но почему вас привлекает именно убогость?

— Разве это убого? Это история наша. На моей родине в Буинском районе рядом с нашей деревней было несколько других — Отрадное, Утинка, Ягодная. Сейчас в них как после войны. Только на пожарищах обычно оставались печные трубы, а там вместо домов — ямы.

— То есть вы сознательно избираете в качестве изображения…

— Не сознательно.

— Значит, вас что-то останавливает на этом?

— Меня останавливает сердце, останавливают мои глаза. И все.

— А как вы думаете, чем ваши работы привлекли Мэри?

— Не знаю, возможно, они затронули ее сердце какой-то безысходностью, какой-то печалью.

— Но в том, что вы изобразили на пленэре в Елабуге, я не увидела этих грустных мотивов. Скорее — наоборот.

— Дело в том, что здесь я впервые попал в среду такого большого числа художников. Это меня как-то внутренне освободило и заполнило радостью. Да и сама Елабуга — это потрясающий город. Был у нас в Челнах художник Виктор Сынков. Он говорил, что Елабуга — Клондайк для художников. И это действительно так.

Интервью подготовила Л. Пахомова

№416(36) 6 сентября 2006

Комментарии


  • Поиск

  • Реклама