...

Сентябрь в жизни сестер Цветаевых

Сентябрь сыграл в жизни и судьбе сестер Цветаевых роковую роль: в сентябре родился любимый человек Марины Ивановны — ее муж Сергей Эфрон; на сентябрь пришлись арест и десятилетие спустя освобождение Анастасии Ивановны…

Но самое по-роковому значительное — сестры Цветаевы (Марина и Анастасия) родились и были похоронены в сентябре…

«… Красною кистью рябина зажглась.

Падали листья…»

1 сентября 1937 г. в Тарусе — небольшом городке Калужской области — поздно вечером домой, где ждали сын Андрей и его невеста («буду их кормить ужином»), спешила подающая большие филологические надежды Анастасия Ивановна Цветаева. Настроение было отличное — ее переводы шотландского философа и историка Томаса Карлейля (1795–1881), выполненные для известного книжного издательства «Academia» (существовало в 1921–1937 гг. первоначально как издательство Петербургского философского общества при университете и славилось качественными изданиями и иллюстрациями классической литературы), были одобрены для публикации («блестящий образец стиля»).

Дом встретил Анастасию Цветаеву мелькающими в окнах «тенями в военной форме»: ранним утром 2 сентября 1937 г. она была арестована по обвинению в причастности к «Ордену Розенкрейцеров».

10 января 1938 г. Тройкой НКВД Анастасия Цветаева была приговорена к 10 годам лагерей по обвинению в контрреволюционной пропаганде и агитации, участии в контрреволюционной организации и направлена в БАМлаг (затем преобразован в Амурлаг). В лагере Анастасия Ивановна работала поломойкой, кубовщицей на кирпичном заводе, в сметно-проектном бюро чертежницей: в это же время она нарисовала «на заказ» около 900 портретов женщин-заключенных. Так Анастасия Ивановна Цветаева стала врагом народа, а Марина Ивановна Цветаева — сестрой врага народа.

Ее арест «дороговато» обошелся отечественному литературоведению — исчез Карлейль; пропали ее переводы Лермонтова на английский язык (о них Корней Чуковский лично сказал Анастасии Цветаевой «…Ваши — лучшие!»; сгинули блестящие лекции по особенностям английской лексики, основанные на идеях профессора Уикстида — одного из ее преподавателей; канули в Лету несколько рукописных повестей и романов, в издательство еще не представленные… Для 1937 г. приговор «10 лет лагерей» стал обыденностью. Вскоре после прибытия в Дальневосточный лагерь Анастасия Ивановна совершенно случайно в столовой услышала, как двое мужчин обронили слова «город Елабуга». Она обратила внимание на их звучание, что-то в слове «Елабуга» ей понравилось, «повеяло какой-то стариной, мягкостью и уютом: «Вспомнилось на миг, как когда-то давным-давно две сестренки Марина и Ася спорили о цвете слова, проверяя теорию Скрябина, мечтавшего сочетать звуки с их цветом. «Тогда Марина уверяла, что слово «Саша» совсем темно-синее, а мне это казалось диким…»

Какого цвета будет слово «Елабуга», она узнает летом 1943 года, когда все же узнает о гибели своей сестры Марины (Елизавета Яковлевна Эфрон — сестра Марининого мужа — «по трепетной доброте» скрывала от Аси гибель Марины… «Она подарила мне два года жизни, скрыв») — слово оказалось смертельно-черным, красно-кровавым. Именно после известия о гибели Марины ее сестра Анастасия стала ангелом-хранителем рода Цветаевых, последней связующей нитью с ним. Она понимала, что необходимо вспомнить всё, чтобы сохранить тепло и свет фамилии Цветаевых и всех, кто «добром ее коснулся». Очередные встречи со словом «Елабуга» возложат на Анастасию Ивановну миссию донести до наших дней и сердец наших свет и тепло тех человеческих судеб, что угасли так «не вовремя» и что были дороги ей. Задолго до истечения «лагерных 10 лет» у Анастасии Цветаевой начался поток воспоминаний… Вспомнился пропавший в 1937 г. при аресте роман (в рукописи) «Нюрнбергская хроника», где Анастасия Ивановна опишет смерть своей сестры Марины, представленной под именем Беата; вспомнится и книга «Дым, дым и дым» (1916 г.), где есть страница со словами «Маринина смерть будет самым сильным, глубоким, жгучим — слова нет — горем моей жизни». Вспомнится и пророческий сон в августе 1941 года о смерти ее «сиамского близнеца» — Марины: гулаговский кошмар для младшей Цветаевой закончился ее освобождением 1 сентября 1947 г. Первое, что сделала Анастасия Ивановна на свободе, — разыскала дочь Марины Ариадну и предложила ехать в Елабугу искать могилу Марины.

Ариадна Сергеевна сослалась на то, что психологически к этому не готова, и просила чуть-чуть подождать. Это «чуть-чуть» затянулось на 13 лет, и, когда осенью 1960 г. Ариадна резко заявила, что в Елабугу не поедет («Мамы там для меня нет!»), спутницей в поездке и в розысках могилы Марины стала для Анастасии Ивановны 58-летняя Софья Исааковна Каган (1902–1994), с которой дружила с 1922 г. и которая в 1959 г. вызвала Анастасию Ивановну из Павлодара в Москву, приняв активнейшее участие в хлопотах о ее реабилитации.

В период с 1947 по 1960 гг. Анастасия Ивановна скрупулезно восстанавливала в своей памяти всё, что было связано с именем ее сестры до отъезда в Елабугу: вечно отчужденный взгляд близоруко-сощуренных глаз цвета винограда; мягчайшая улыбка; любовь колокольного и янтарного звона; любимый Маринин цветок «серолист» из семейства бегоний; потрясение Пастернака от мастерства Марининого перевода с русского на французский («Я никогда бы не смог такого»); свое упоение счастьем от счастья Сережи и Марины; и что Марина боготворила Наполеона и любила его бесплодную жену Жозефину; и как ненавидела вторую его жену — австриячку Марию-Луизу, а в комнате Сергея на стене висел портрет полководца, уничтожившего «гений Наполеона» — Кутузова. Поток воспоминаний уверил Анастасию Ивановну в том, что «сильнейшее демоническое начало» Марины переросло в богоизбранничество, ведь не случайно же «прорвалось» к сестренке Асе с опозданием в десятилетие «прощальное» письмо Марины из далекого 1910 г. перед ее неудавшимся самоубийством, где были следующие слова: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда». Эти страшные мысли потревожили воспоминания: детское прозвище Марины за ее легкую полноту — «Мамонтиха» («…хотя толстой она никогда не была»).

…Кто бы еще смог сказать о любимой Марининой игрушке — набитом соломой, в платье из грубо раскрашенного ситца коте ценой в 25 копеек (у Аси был точно такой же кот-близнец). Мелкая деталь детства является по-своему бесценной для всех, кого тронуло имя поэта Марины Цветаевой.

Анастасия Цветаева родилась мемуаристкой, это был ее особый дар, и сравнивать сестер невозможно, ведь у них — «разные истоки». Ни один серьезный биограф Марины Цветаевой не может обойтись без «Воспоминаний» ее сестры, которая вспомнила детали быта, семейную атмосферу и даже варианты Марининых стихов («…многие стихи Марины я знаю наизусть»).

Именно Анастасия Ивановна предложила свою версию событий, завершившихся самоубийством Марины — версию, производящую впечатление наиболее правдоподобной из множества существующих: «Уходя, она сохраняла жизнь сыну!» В предисловии к своей повести-были «Маринин дом» (1912–1922–1980 гг.) Анастасия Ивановна отметит с сожалением, что о Марине помнят лишь то, что у нее трагическая судьба. И согласится с этим: «Оно так было. Но кто помнит годы счастья? <…> Но я ее молодость помню. И я хочу о ней рассказать…»

 

Окончание следует

 

Андрей Иванов, ученый секретарь ЕГМЗ №835(38) 17 сентября 2014

Комментарии


  • Поиск

  • Реклама