...

Штрихи к пребыванию эвакуированных в Елабуге

День 31 августа в календаре нашей литературной истории отмечен уходом из жизни Поэта Марины Ивановны Цветаевой. Эвакуированные, среди которых была и Марина Цветаева с сыном Георгием Эфроном (Муром), прибыли в Елабугу на пароходе в ночь с 17 на 18 августа 1941 г. Те «елабужские» дни Марины Цветаевой достаточно хорошо изучены. Много знаем мы сегодня и вообще о пребывании эвакуированных в те последние месяцы 1941 года. Сегодня я предлагаю вниманию читателей «ВЕ» еще одно свидетельство о тех днях: оно, как это ни парадоксально, практически неизвестно при всем том, что «массово» прозвучало (со страниц книги, конечно же) 33 года назад.

В 1981 г. в московском издательстве «Детская литература» тиражом в 75 000 экз. вышла книга Александра Соколовского «В Колобовском переулке». Автор дал книге следующий подзаголовок — «Рассказ о своем детстве» и поведал юному читателю о фактах своей жизни с 3-х до 15 лет.

Александр Александрович Соколовский (1925–1979) — сын Антонины Грушман, известной нам как детская писательница, поэтесса Нина Павловна Саконская (1886–1951) — прибыл в Елабугу в тот же день и на том же пароходе, что и Марина Цветаева. Основательным диссонансом представленному в книге Соколовского елабужскому периоду звучат слова сына Марины Цветаевой Георгия Эфрона в его дневнике (запись от 24 августа 1941 г.), где он отмечает, что «Сикорский (Вадим Витальевич Сикорский  / 1922–2012 /  — сын поэтессы и переводчицы Татьяны Сикорской, — прим. А. И.) и Соколовский каждый вечер шляются в горсад», где, мягко говоря, встречаются с «прескучными девчонками». Впрочем, это свидетельство Георгия Эфрона, а теперь стоит перейти к свидетельству Александра Соколовского. В упомянутой выше книге «В Колобовском переулке», в главе «Дом в переулке Стопани» на стр. 87–90 представлены свидетельства о пребывании Соколовского в нашем городе. Итак, читаем…

«Аркадий Петрович Гайдар уехал на фронт корреспондентом газеты «Комсомольская правда». А я с мамой — на восток, в крохотный городок Елабуга, что стоит на реке Каме.

Перед отъездом Аркадий Петрович был у нас дома. Узнав, что мы собираемся уехать в Татарию, да еще в Елабугу, он хлопнул себя ладонями по коленям и сказал, что неподалеку от этого города, в Чистополе, живет в школе-интернате его сын.

— Если случится тебе побывать в Чистополе, передай ему мой привет, — пылко произнес Гайдар.

Прошло несколько дней, и мы добрались до Елабуги. От Казани до Елабуги железных дорог не было. До нее можно было добраться только пароходом. В Казани к нашей группе эвакуированных из Москвы литераторов присоединилась поэтесса Марина Ивановна Цветаева с сыном Георгием (здесь стоит отметить, что Марина Цветаева с сыном с самого начала пути были на пароходе вместе с Саконской и Соколовским, но почему Александр Александрович уверенно со страниц книги заявляет, что Марина Ивановна и Георгий присоединились к группе эвакуированных лишь в Казани — непонятно: может, забыл, может, не общался на пароходе с ними, или просто не видел их, а может, руководствовался иными мотивами, — прим. А. И.). Мать звала его неизвестно почему — Муром. Впрочем, меня это нисколько не удивило: ведь и меня мама в детстве звала Лелей.

С Муром, почти моим ровесником, и юношей чуть постарше меня — Димой Сикорским, сыном известной переводчицы и поэтессы Татьяны Сергеевны, мы очень подружились. И я гордился тем, что такие «большие» ребята якшаются со мною и называют меня приятелем.<… > От елабужской пристани в город вел долгий — многокилометровый путь. Он тянулся мимо деревушек, окруженных тополями и липами. Те раскачивались на ветру, размахивая ветками, словно руками, будто посылали нам прощальный привет. А может быть, попросту жалели неустроенных пришельцев, эвакуированных из Москвы.

Мы двигались за подводами, слегка подпрыгивающими на булыжной мостовой. Телеги были нагружены нехитрым нашим скарбом. Каждому эвакуированному разрешалось взять с собой в путь лишь самое необходимое.

Я бодро шагал рядом со своими новыми товарищами, и жизнь, которая только еще начиналась, была тревожной и неспокойной. Как и другие мальчишки моего возраста, я мечтал воевать с врагами.

Но ведь до службы в армии еще далеко.

Елабуга показалась мне довольно приветливым городком. Правда, после огромной Москвы и больших городов, которые мы миновали — Горький, Казань, даже Чистополь, — ока казалась совсем крохотной.

Город поднимался на косогоре чистыми каменными, залитыми заходящим солнцем зданиями. А если пройти по улицам, в нем оказывалось много одноэтажных домишек, прячущихся за буйной зеленью палисадников…

Самуил Борисович Болотин, однажды повстречав меня на улице, предложил мне отнести мои стихи в газету, где он устроился работать. Я несказанно обрадовался. Надежды одна другой радужней охватили меня. Я тут же помчался домой. Но мамы, увы, не было дома. Она ушла в школу-интернат, где преподавала пение. Что же оставалось мне делать? Только дожидаться, пока она возвратиться с занятий.

Зато когда она пришла, то-то было радости и ликования. Мама радовалась вместе со мною, а я совсем позабыл, что нужно помочь ей разбирать хозяйственную сумку.

На следующий день я отнес в редакцию местной газеты тщательно отобранные мои стихотворения и стал с волнением ждать, когда же они появятся в печати.

Я каждый день бегал в книжный киоск и покупал газету. С замирающим сердцем я разворачивал шелестящий газетный лист, в надежде увидеть на той странице, где помещалась подборка стихов, мои работы. Но стихотворения мои, увы, в газете никак не появлялись, а идти к Самуилу Борисовичу и расспрашивать у него, каковы дела с моим творчеством, я никак не решался. За это время я получил несколько писем от членов нашей литературной студии. В том числе и от Семы Богуславского. При наших кратковременных встречах в Москве он как-то мельком сказал мне, что вместе с мамой и братишкой собирается ехать в Оренбург. И вот сейчас именно из Оренбурга пришел огромный, со множеством почтовых марок и с обратным адресом Семена пакет. Но даже если бы он был совсем маленьким, свернутым треугольничком, какие посылают солдатам на фронт, он все равно казался бы мне самым дорогим подарком на свете».

В пакете из Оренбурга оказались стихи, одно из которых было посвящено Александру Соколовскому. Прочитав его, а также другие стихотворения, Александру «и самому неудержимо захотелось взяться за перо».

В итоге, когда мама пришла усталая из школы-интерната, Александр еще писал.

Вот что сам он пишет об этом…

«А я все писал, склонившись над столом, «марая» бумагу строчками стихов…

На другой день я снова был возле газетного киоска. Где-то в глубине души я все-таки надеялся, что сегодня, в воскресный день, мои стихи будут напечатаны. Но пошел я на улицу Маркса, где находился самый близкий к нашему дому почтовый ящик, чтобы опустить в него письмецо, которое написал вчера моему далекому другу. Там же помещался и газетный киоск.

Чем ближе я подходил к знакомому мне перекрестку, тем все учащеннее и громче билось мое сердце. Втайне я все же надеялся: «А вдруг сегодня стихотворения мои появятся в печати!»

— Мне сегодняшнюю, — с дрожью в голосе попросил я. И, увидев, что киоскер-старичок протягивает мне «Правду», запротестовал: — Нет, пожалуйста, районную!

С тайным трепетом раскрыл я газету. И не поверил глазам. На самом видном месте, на четвертой полосе, красовались три моих стихотворения. А сверху жирным шрифтом — моя фамилия, Соколовский.

Накупив сразу номеров сорок газеты, я опрометью помчался домой. Мама на кухне готовила завтрак. Я подхватил ее и закружил по крохотной кухоньке, очень смахивающей на нашу, московскую. Мама тотчас же догадалась, в чем дело. Тем более что в руках у меня веером трепыхались газеты.

— Поздравляю тебя, сыночек. Вот ты уже стал совсем взрослым.

И она начала здесь же, в кухоньке, перечитывать мои стихи, хотя и без того знала их наизусть.

Гонорар за стихи, четыре рубля сорок девять копеек, я с гордостью положил через несколько дней на стол перед мамой».

Вот собственно и все, что удалось узнать благодаря А. Соколовскому о его жизни в Елабуге летом-осенью 1941 г.

Андрей Иванов, ученый секретарь ЕГМЗ №833(36) 3 сентября 2014

Комментарии


  • Поиск

  • Реклама